Эстампы, плакаты и рисунки, представленные на выставке, складываются в творческую биографию художника, погибшего в двадцать шесть лет. Наследие его невелико по объёму, но в нём нет черновиков и нет чёткой границы между «детским» и «взрослым». Андрей Гончаров, знавший Никиту с малых лет, вспоминал: всем было понятно, что «растёт какое-то необыкновенное существо». Рисовать он начал, кажется, раньше, чем научился ходить. Мать записывала, что сын целый день не выпускал карандаша из рук и даже спать ложился с ним. В четыре года он резал свои первые гравюры на обрезках отцовских самшитовых досок. Его детские рисунки вовсе не милые альбомные опыты. В них уже видны наблюдательность и юмор, превращающие быт в гротеск. Коты и мыши с человеческими телами играют свадьбы, стреляются на дуэлях, торгуют пирогами. Это целая жизнь, подсмотренная зорким ребёнком у взрослых и упакованная в форму народного лубка. С раннего детства семья жила в Сергиевом Посаде, прямо на территории Троице-Сергиевой лавры. Древние стены, ярмарочный базар у ворот, дружба с семьёй Павла Флоренского стали средой, в которой художественное зрение формировалось естественно, без сбоев. «Тишина труда была основным фоном всего быта», вспоминала художница Татьяна Грушевская. Позже, в Полиграфическом институте, Никита учился у отца, Владимира Фаворского, и его друзей, но не стал бледной копией великого графика. Он много ездил: Сибирь, Кольский полуостров, Забайкалье. Ксилография «У костра» уже несёт в себе стремление к повествовательной ясности, а в «Натюрморте с маской Пушкина» видно, как предметный мир становится поводом для тихого, внимательного разговора. Современники отмечали его редкую способность вживаться в персонажа. Собираясь рисовать знакомую собаку, он показывал пятна на себе. Оставляя в лесу вырезанные скульптуры, объяснял другу: «Это лесовику. Мы все ходим в лес для себя, хотим получить, а не отдать. Я этим что-то даю». Этот «реализм изнутри», почти телесное перевоплощение, чувствуется в дипломной серии гравюр к «Капитанской дочке». В листах нет хрестоматийного пафоса: раненый Гринёв слабой рукой тянется к ладони Маши, и весь трагизм передан через скупой и точный жест. Восемь маленьких эстампов к сказкам Бориса Шергина - камерные вещи, в которых Фаворский выстраивает композицию как театральную сцену, а жесты героев доводит до гротеска. Контрастом к ним выступает крупноформатный эстамп «Геологи» - индустриальный пейзаж, вобравший впечатления от поездок по стране. Тема труда и защиты отражена и в плакате «Красная Армия - оплот мирного строительства». Карандашные рисунки - «Портрет молодого человека», «Странник», гуашь «Физкультурница» - показывают интерес художника к характеру и пластике фигуры. Два листа, сделанные в последний мирный год, «Портрет Миши Грушевского» и «Беседа за столом», показывают бытовую сцену и психологическую выразительность. Когда началась война, Никита не подлежал призыву из-за порока сердца, но записался добровольцем в народное ополчение и стал сапёром. В одном из последних писем с фронта он писал: «Страшно не то, что могут убить, а то, как сумеешь повести себя в трудных обстоятельствах. Ну это как Бог даст, я не унываю». Осенью первого военного года он пропал без вести в боях под Москвой. Ему было двадцать шесть. Полное библиофильское издание «Капитанской дочки», воспроизводящее авторский замысел, вышло лишь много лет спустя, к столетию художника. Завершают экспозицию мемориальные предметы: линогравюра Л.Г. Ройтер «Никита Фаворский» из серии «В память погибшим однокурсникам» и два полиграфических каталога - «Художник Никита Фаворский делает книгу» и «Никита Фаворский». Эти издания, появившиеся на рубеже восьмидесятых и девяностых, подтверждают, что интерес к короткой, но насыщенной биографии художника не угасает до сих пор.